он.  - А вы, мессир Амио, довольны ли своими учениками? Слушайтесь, господа,
своего ученого наставника, он состоит в близких отношениях с великими мужами
древности...  Ну, дети, мне хотелось повидать вас до торжества, и я рад, что
это мне удалось. Теперь, Диана, я весь к вашим услугам. Пойдем, дитя мое.
     Диана низко поклонилась отцу и последовала за ним.


VI. ДИАНА ДЕ КАСТРО

     Диане  де  Кастро,  которую  мы  видели  девочкой,  было  теперь  около
восемнадцати лет.  Природа сдержала все  свои  обещания,  придав ее  красоте
строгую и обаятельную законченность форм.  В изящных,  благородных чертах ее
лица сквозила первозданная чистота.  По характеру и уму она осталась все тем
же  ребенком,  каким мы  ее знали.  Ей еще не исполнилось и  тринадцати лет,
когда герцог де  Кастро,  которого она  в  день  венчания видела в  первый и
последний раз,  был  убит при осаде Эдена.  На  время траура король поместил
юную вдову в парижский монастырь Святых Дев,  и там она обрела столько тепла
и  участия,  ей  так  полюбился этот  образ жизни,  что  она  попросила отца
позволить ей  хоть  на  время  остаться в  обществе добрых монахинь и  своих
подруг.  Нельзя было  не  исполнить столь благочестивого желания,  и  Генрих
вызвал Диану из  монастыря только месяц назад,  когда коннетабль Монморанси,
опасаясь растущего влияния Гизов на  дела государства,  испросил для  своего
сына руку дочери короля и его фаворитки.
     В  течение  месяца,  проведенного  при  дворе,  Диана  быстро  снискала
всеобщий  почет  и  поклонение,   "ибо,  -  говорит  Брантом  [Пьер  Брантом
(1535-1614) -  участник войн с гугенотами.  В своих книгах "Жизнь знаменитых
людей  и   великих  полководцев"  и  "Жизнь  знаменитых  женщин",   описывая
придворные интриги,  войны, жизнь вельмож, сообщил много интересных сведений
о современниках] в "Книге о знаменитых женщинах",  -  она была очень добра и
никому не делала зла, имея великое, возвышенное сердце и весьма благородную,
чуткую и  добродетельную душу".  В  ней не  было никакой злобности,  никакой
резкости.   Так,   однажды,  когда  кто-то  сказал  в  ее  присутствии,  что
французская принцесса крови должна быть  отважна и  что  робость ее  слишком
отдает  монастырем,  она  в  несколько дней  научилась верховой  езде  и  не
уступала ни одному наезднику в  смелости и  изяществе.  С той поры она стала
ездить с королем на охоту, и Генрих все больше и больше подпадал под обаяние
милой  девушки,   без   всякой  задней  мысли  старавшейся  угождать  ему  и
предупреждать его  малейшие желания.  Диане было  разрешено навещать отца  в
любое время, и он всегда бывал ей рад.
     - Итак,  я  слушаю  вас,  девочка моя,  -  сказал Генрих.  -  Вот  бьет
одиннадцать.   Венчание  в   Сен-Жермен   д'Оксерруа  назначено  только   на
двенадцать.  Могу вам, стало быть, уделить целых полчаса, и как жаль, что не
более! Минуты, которые я провожу подле вас, - лучшие в моей жизни.
     - О государь, вы такой снисходительный отец!
     - Нет,  я просто очень вас люблю,  дитя мое, и от всего сердца хотел бы
сделать  для  вас  что-нибудь  приятное.  И  чтобы  доказать это,  Диана,  я
уведомляю вас прежде всего о двух ваших просьбах.  Добрая сестра Моника, так
любившая и  оберегавшая вас  в  монастыре Святых Дев,  только что  назначена
настоятельницей монастыря в Сен-Кантене.
     - Ах, как я вам благодарна, государь!
     - Что до  славного Антуана,  любимого вашего слуги в  Вимутье,  то  ему
назначена хорошая пожизненная пенсия из нашей казны. Очень жалею, Диана, что
нет  больше  в   живых  сьера  Ангеррана.   Нам  бы  хотелось  по-королевски
засвидетельствовать нашу  признательность этому  достойному человеку,  столь
хорошо воспитавшему нашу дорогую дочь Диану.  Но вы потеряли его, кажется, в
прошлом году, и он даже не оставил наследников.
     - Государь, право, вы слишком великодушны и добры!
     - Кроме того,  Диана,  вот  грамоты,  наделяющие вас  титулом герцогини
Ангулемской.  Но все это не составляет и четвертой доли того, что я желал бы
сделать для вас.  Я ведь замечаю,  что вы иной раз печальны и задумчивы.  Об
этом-то я и хочу с вами побеседовать,  хочу вас утешить или унять вашу боль.
Скажи мне, деточка, неужели ты не чувствуешь себя счастливой?
     - Ах, государь, разве могла бы я чувствовать себя иначе при такой вашей
любви, при таких благодеяниях? Одного я только желаю: чтобы настоящее, столь
полное радостей, длилось без конца.
     - Диана,  -  серьезно сказал Генрих,  -  вы знаете,  что я  взял вас из
монастыря,  чтобы  выдать  замуж  за  Франциска Монморанси.  Это  прекрасная
партия, Диана, и к тому же, не скрою, выгодная для интересов моего престола,
а  между тем она вам как будто не по душе.  Вы мне должны,  по крайней мере,
объяснить причины вашего отказа. Он огорчает меня.
     - Я их не скрою от вас, отец. Прежде всего, - смущенно протянула Диана,
- меня  уверяют,  будто  Франциск Монморанси уже  женат;  будто он  негласно
обвенчан с одною из дам королевы, девицей де Фиен.
     - Что верно,  то верно, - ответил король, - но тайный брак, заключенный
без  согласия коннетабля и  моего,  не  имеет  законной силы,  и  если  папа
разрешит  развод,   то  вы  не  сможете,   Диана,   быть  взыскательнее  его
святейшества. Итак, если это единственное ваше возражение...
     - Нет, есть и другое, отец.
     - Послушаем же какое.
     - Возражение состоит,  отец,  в  том,  что...  что я  люблю другого,  -
всхлипнула Диана и, совсем смутившись, бросилась на шею королю.
     - Вы любите, Диана? - удивился Генрих. - Как же зовут этого счастливца?
     - Габриэль, государь!
     - Габриэль... А дальше? - улыбнулся король.
     - Я не знаю, как дальше, отец...
     - Как же так, Диана? Помилосердствуйте, объяснитесь.
     - Сейчас я  вам все расскажу.  Это любовь моего детства.  Я с Габриэлем
виделась каждый день.  Он был очень мил, храбр, красив, образован, нежен! Он
называл меня своей маленькой женушкой.  Ах,  государь, не смейтесь, это было
глубокое и святое чувство,  первое, какое запечатлелось в моем сердце! И все
же я  позволила обвенчать себя с герцогом Фарнезе,  государь,  и все оттого,
что  не  сознавала,  что делаю;  оттого,  что меня к  этому принудили,  а  я
послушалась,  как маленькая девочка. Затем я увидела, почувствовала, поняла,
в  какой измене повинна я перед Габриэлем.  Бедный Габриэль!  Расставаясь со
мною,  он не плакал, но какое страдание застыло в его взоре! Все это оживало
в  моей памяти,  когда,  ведя затворническую жизнь в  монастыре,  я начинала
вспоминать свои детские годы.  Так я  дважды пережила дни,  проведенные мною
подле Габриэля,  -  в действительности и в мечтах.  А возвратившись сюда, ко
двору,  государь,  я не нашла никого, кто мог бы помериться с Габриэлем... И
не Франциску, покорному сыну надменного коннетабля, вытеснить из моей памяти
нежного и  гордого друга моего детства.  Поэтому теперь,  когда я отдаю себе