почти  пустую  страницу,   содержавшую  только  следующую  странную  запись,
поразившую Габриэля:

     "21.  Х..,  секретный узник.  Если при  обходе коменданта или  капитана
гвардии  сделает  хотя  бы  попытку заговорить,  подвергнуть более  строгому
режиму, в более глубоком каземате".

     - Кто  этот  важный преступник?  Можно мне  знать?  -  спросил Габриэль
господина де Сальвуазона, коменданта Шатле.
     - Этого никто не знает,  -  ответил комендант.  -  Он перешел ко мне от
моего предшественника, тот же получил его от своего. Вы видите, что данные о
времени его ареста пропущены в книге.  Надо думать,  он доставлен сюда еще в
царствование Франциска Первого.  Я  слышал,  что он два или три раза пытался
заговорить.  Но  едва  он  проронит  слово,  комендант  обязан  под  страхом
тягчайшей кары захлопнуть дверь каземата и  перевести его  в  худший.  Здесь
остается еще  только один  каземат ужаснее того,  в  котором теперь заключен
преступник,  и он был бы для него смертелен.  Нет сомнений, что с ним хотели
покончить именно вот таким способом,  но узник теперь молчит.  Это, конечно,
страшный преступник.  С  него  никогда  не  снимают цепей,  и  его  тюремщик
ежечасно входит в каземат для предотвращения всякой возможности побега.
     - А если он заговорит с тюремщиком? - спросил Габриэль.
     - О,  к нему приставлен глухонемой, в Шатле родившийся и никогда отсюда
не выходивший.
     Габриэль вздрогнул. Этот человек, совершенно отрезанный от мира живых и
все же живший, мысливший, внушил ему чувство острого сострадания и какого-то
смутного ужаса. Какое воспоминание или угрызение совести, какая боязнь перед
муками ада или блаженством рая удерживали это несчастное существо от решения
разбить себе череп о стену своего каземата? Что еще привязывало его к жизни:
жажда мести, надежда?
     Габриэля охватило вдруг какое-то странное, лихорадочное желание увидеть
этого человека.  Сердце у  него бешено забилось!  Сотню заключенных навестил
он, испытывая обыкновенное сострадание, но этот узник будто притягивал его к
себе,  волновал его больше,  чем все другие...  И тревога сжимала ему грудь,
когда он представлял себе эту жизнь в могиле.
     - Пойдемте в  камеру двадцать один,  -  сказал он коменданту дрогнувшим
голосом.
     Они спустились по  нескольким лестницам,  грязным и  сырым,  прошли под
глубокими сводами,  похожими на  страшные круги Дантова ада  [Данте Алигьери
(1265-1321) - великий итальянский поэт в "Божественной комедии" изобразил ад
в виде грандиозной воронки с суживающимися кругами в каждом круге ада - своя
категория грешников и  особые мучения].  Наконец комендант остановился перед
железной дверью.
     - Здесь, - сказал он. - Я не вижу сторожа, должно быть, он внутри. Но у
меня второй ключ. Войдем.
     Он отпер дверь, и они вошли.
     Габриэлю представилась немая и  страшная картина,  одна из  тех,  какие
можно увидеть только в горячечном бреду.
     Стены сплошь из камня, черного, замшелого, зловонного, ибо мрачный этот
каземат  находился  ниже  русла  Сены  и  при  больших  паводках  наполовину
затоплялся.  По стенам склепа ползали мокрицы В ледяном воздухе -  ни звука,
кроме равномерного, глухого падения водяных капель с осклизлого потолка.
     Глуше,  чем  эти  глухие капли,  недвижнее,  чем  эти  почти  недвижные
мокрицы, жили здесь два человекообразных создания, одно из которых сторожило
другое. Оба угрюмые, оба безмолвные
     Тюремщик,  великан с  бессмысленным взглядом и  мертвенным цветом лица,
стоял в тени,  тупо уставившись на белобородого, белоголового старика. Это и
был узник.  Он лежал в  углу на соломе,  руки его и ноги были скованы цепью,
вделанной в стену.  Когда они вошли,  он, казалось, спал и не шевелился. Его
можно было принять за труп или каменное изваяние.
     Но вдруг он сел, открыл глаза и вперил свой взор в Габриэля.
     Говорить ему было запрещено,  но этот пугающий и  притягивающий к  себе
взор говорил. Он завораживал Габриэля. Комендант с надзирателем заглянули во
все  углы каземата.  А  он,  Габриэль,  замер на  месте,  застыл,  оцепенел,
подавленный огнем этих пылающих глаз; он не мог от них оторваться, и в то же
время в  нем бурлил целый поток каких-то странных,  не поддающихся выражению
мыслей.
     Узник тоже,  казалось,  не безучастно созерцал посетителя,  и даже было
мгновение,  когда  он  сделал  движение  и  разжал  губы,  словно  собираясь
заговорить...  Но комендант обернулся, и узник вовремя вспомнил предписанный
ему  закон:  он  ничего  не  сказал,  только  уста  его  покривились горькой
усмешкой. Потом он опять смежил веки и впал в свою каменную неподвижность.
     - Ах,  выйдем отсюда! - сказал Габриэль коменданту. - Бога ради выйдем,
мне надо глотнуть воздуха и увидеть солнце.
     В самом деле, спокойствие и, можно сказать, жизнь вернулись к нему лишь
на  улице,  среди людей и  шума.  Но  все же  в  его душу намертво врезалось
мрачное видение и  преследовало его  весь  день,  когда  он  в  задумчивости
прогуливался по Гревской площади.
     Какой-то  голос шептал ему,  что судьба несчастного узника имела прямое
отношение к его судьбе и главным событиям в его жизни.  Наконец,  утомленный
этими  роковыми  предчувствиями,  он  направился под  вечер  на  ристалище в
Турнелль.  Турниры этого дня, в которых он не пожелал участвовать, подходили
к концу. Габриэлю удалось разглядеть в толпе Диану, она его тоже заметила, и
этот  мгновенный обмен  взглядами рассеял мрак  в  его  сердце,  как  солнце
рассеивает тучи.  Забыв на время о таинственном узнике, Габриэль думал уже о
любимой девушке, с которой предстояло ему встретиться вечером.


X. ЭЛЕГИЯ ВО ВРЕМЯ КОМЕДИИ

     Так уж  повелось со  времен Франциска I:  не  меньше трех раз в  неделю
король,  вельможи и все придворные дамы собирались в покоях у королевы.  Там
они свободно, а подчас даже весьма вольно обсуждали события дня. Затем среди
общего  разговора  завязывались и  частные  беседы.  "Находясь  среди  сонма
смертных богинь, - говорит Брантом, - каждый вельможа или дворянин беседовал
с  тою,  кто  ему  была всех милее".  Часто также устраивались там  балы или
спектакли.
     На  такого рода прием должен был  в  тот вечер отправиться и  Габриэль.
Впрочем,  к  радости  его  примешивалось и  некоторое беспокойство.  Неясные
шепотки,  двусмысленные намеки на  предстоявшую свадьбу Дианы,  естественно,
тревожили его.  Когда он  увидел Диану вновь,  когда ему  показалось,  что в
глазах ее светится все та же неясность,  волна счастья охватила его.  Но эти