обещала.  Говори без страха,  а главное -  не медли. Хватит колебаться, да и
мне не след ждать.  Когда я  спрашивал тебя,  какое имя вправе я носить,  из
какой семьи я вышел,  кто мой отец,  ты отвечала мне: "Габриэль, я скажу вам
это  все в  день,  когда вам исполнится восемнадцать лет.  Тогда вы  станете
совершеннолетним и будете иметь право носить шпагу".  И вот сегодня,  пятого
мая тысяча пятьсот пятьдесят первого года,  мне исполнилось восемнадцать лет
и я потребовал от тебя соблюдения слова,  но ты с ужасающей торжественностью
ответила:  "Не в  скромном доме вдовы бедного конюшего должна я  открыть вам
глаза на то,  кто вы такой,  а в парадном зале замка графов Монтгомери!".  И
вот мы взобрались на гору, перешагнули порог замка родовитых графов и теперь
находимся в парадном зале. Говори же!
     - Садитесь, Габриэль. Вы ведь позволите мне еще раз назвать вас так?
     Юноша в порыве глубокой признательности сжал ее руки.
     - Не садитесь ни на этот стул, ни на это кресло, - продолжала она.
     - Куда же мне сесть, кормилица? - удивился юноша.
     - Под   этот  балдахин,   -   произнесла  Алоиза  с   какой-то   особой
торжественностью. Юноша повиновался. Алоиза кивнула ему:
     - Теперь выслушайте меня.
     - Но и ты сядь, - попросил Габриэль.
     - Вы позволяете?
     - Ты что, издеваешься надо мной, кормилица?
     Алоиза присела на ступенях у ног молодого человека,  и он бросил на нее
внимательный взгляд, полный благожелательности и любопытства.
     - Габриэль,  -  начала кормилица,  решившись наконец заговорить,  - вам
едва минуло шесть лет,  когда вы потеряли отца.  В тот же год я овдовела.  Я
выкормила вас:  ваша мать умерла,  произведя вас на свет,  а я,  ее молочная
сестра,  с того же дня полюбила вас,  как родное дитя.  Вдова посвятила свою
жизнь сироте.
     - Дорогая Алоиза,  -  воскликнул юноша,  - клянусь тебе, не всякая мать
сделала бы для своего ребенка то, что сделала ты для меня!
     - Впрочем,  -  продолжала кормилица,  -  не  я  одна заботилась о  вас.
Господин  Жаме  де  Круазик,  досточтимый  капеллан  [Капеллан  -  священник
домашней церкви] этого замка,  недавно почивший в  бозе,  старательно обучал
вас грамоте и  наукам,  и  никто,  по его словам,  не может вас упрекнуть по
части чтения,  письма и  знакомства с историей прошлого...  Ангерран Лориан,
близкий друг  моего  покойного мужа,  научил  вас  ездить  верхом и  владеть
оружием, копьем и шпагой - словом, всем рыцарским искусствам, и уже два года
назад в  Алансоне на состязаниях по случаю коронации нашего государя Генриха
Второго вы  доказали,  что хорошо восприняли уроки Агеррана.  Я  же,  бедная
невежда,   могла  только  любить  вас  и  учить  страху  божьему.   И  ныне,
восемнадцати лет от роду,  вы -  благочестивый христианин,  ученый господин,
мастер в ратном деле,  и я надеюсь,  что с помощью божьей вы будете достойны
ваших предков,  монсеньер Габриэль де  Лорж,  граф де  Монтгомери.  Габриэль
порывисто вскочил:
     - Я - граф де Монтгомери! - Затем горделиво улыбнулся: - Что ж, я так и
думал,  я почти догадывался об этом.  Знаешь,  Алоиза, этими своими детскими
мечтами я  как-то поделился с маленькой Дианой...  Но почему ты сидишь у ног
моих,  Алоиза?  Встань,  обними меня, святая женщина. Неужели ты перестанешь
теперь смотреть на меня как на свое дитя только потому, что я наследник рода
Монтгомери?  Наследник  Монтгомери!  -  с  невольной гордостью повторил  он,
обнимая свою кормилицу.  -  Наследник Монтгомери! Стало быть, я ношу одно из
самых  древних и  самых громких имен  Франции...  Одною из  армий Вильгельма
Завоевателя командовал Роже Монтгомери;  один из  крестовых походов на  свои
средства  совершил  Гильом  Монтгомери...  Нас  связывают родственные узы  с
королевскими домами Шотландии и Франции, и меня будут называть своим родичем
знатнейшие  лорды  Лондона  и  знаменитейшие представители парижской  знати!
Наконец, мой родитель...
     Тут  юноша оборвал свою  речь,  словно наткнувшись на  препятствие.  Но
тотчас же снова заговорил:
     - Увы,  несмотря на все это,  Алоиза,  я одинок в этом мире. Я, отпрыск
стольких царственных предков,  -  бедный сирота,  лишенный отца! А моя мать!
Умерла и она! О, расскажи мне про них, чтобы я знал, какие они были! Начни с
отца. Как погиб он? Расскажи мне об этом.
     Алоиза ничего не ответила. Габриэль изумленно взглянул на нее.
     - Я спрашиваю тебя, кормилица, как погиб мой отец? - повторил он.
     - Монсеньер!  Это знает, быть может, один лишь господь бог. Граф Жак де
Монтгомери однажды ушел из своего особняка в  Париже и  не вернулся обратно.
Друзья и родственники тщетно разыскивали его.  Он исчез,  монсеньер.  Король
Франциск Первый велел нарядить следствие,  но оно ни к чему не привело. Если
он  пал жертвой какого-то  предательства,  то его враги были очень ловки или
очень влиятельны.  Отца у вас нет,  монсеньер,  а между тем в часовне вашего
замка недостает гробницы Жака Монтгомери:  ни живым, ни мертвым его нигде не
нашли.
     - Оттого что его не  искал родной сын!  -  воскликнул Габриэль.  -  Ах,
кормилица,  отчего ты так долго молчала? Не потому ли, что на мне лежал долг
отомстить за отца... или спасти его?
     - Нет,  но  только  потому,  что  я  должна  была  спасти  вас  самого,
монсеньер.  Выслушайте меня. Знаете ли вы, каковы были последние слова моего
мужа,  славного Перро Травиньи,  для которого ваш дом был святыней? "Жена, -
сказал он  мне за несколько мгновений до того,  как испустил дух,  -  не жди
моих  похорон,  закрой  мне  только глаза  и  сейчас же  уезжай из  Парижа с
ребенком.  Поселись в  Монтгомери,  но не в  замке,  а  в доме,  который нам
пожалован монсеньером.  Там ты воспитаешь наследника наших господ,  не делая
из этого тайны, но ничего и не разглашая! Наши земляки будут его любить и не
предадут.  Главное -  скрыть его  происхождение от  него  самого,  иначе  он
покажется в  свете и  тем  самым погубит себя.  Пусть он  знает только,  что
принадлежит к  благородному сословию.  Затем,  когда  он  вырастет и  станет
осторожным,  рассудительным,  доблестным и честным человеком - словом, когда
исполнится ему восемнадцать лет,  назови ему имя его и род, Алоиза. Тогда он
сам рассудит,  что должен и что может сделать. Но до тех пор будь настороже:
страшная вражда,  неискоренимая ненависть преследовали бы  его,  если бы его
обнаружили! Тот, кто настиг и сразил орла, не пощадит и его племени". Сказав
так,  он умер,  монсеньер,  а я,  послушная его завету,  взяла вас,  бедного
шестилетнего сиротку, лишь мельком видевшего своего родителя, и увезла сюда.
Тут  уже  знали  об  исчезновении  графа  и  подозревали,   что  страшные  и
безжалостные враги грозят каждому, кто носит его имя. Здешние жители увидели
вас и,  конечно,  узнали,  но  по молчаливому согласию никто не расспрашивал
меня,  никто  не  удивлялся  моему  молчанию.  Спустя  некоторое  время  мой
единственный сын, ваш молочный брат, умер от горячки. Господу, видно, угодно
было,  чтобы я принадлежала всецело вам.  Все делали вид,  будто верят,  что
остался в живых не вы,  а мой сын.  Но вы стали походить -  и по облику и по