овладели моим сердцем.  Когда-то,  впрочем...  Я  смутно припоминаю,  что не
совсем  лишала надежды Монтгомери...  Однако никаких определенных обещаний я
ему не давала.  Но вот явились вы, и все было забыто. И с той благословенной
поры,  клянусь вам, я принадлежала вам, жила только для вас, монсеньер. Этот
человек лжет,  этот человек стакнулся с моими врагами, этот человек не имеет
никаких прав на  меня,  Генрих.  Я  едва знаю его и  не  только не люблю,  а
ненавижу его и презираю.  Я даже не спросила вас,  жив ли он еще или убит. Я
думаю только о вас...
     - Так ли это? - все еще подозрительно спросил Генрих.
     - Проверить это можно легко и быстро, - вставил господин де Монморанси.
- Монтгомери жив,  герцогиня,  но  наши люди его связали и  обезвредили.  Он
тяжко  оскорбил  принца.   Однако  предать  его  суду  невозможно.  Судебное
разбирательство такого преступления было бы  опаснее самого преступления.  С
другой стороны,  еще менее допустимо,  чтобы дофин согласился на  поединок с
этим  негодяем.  Каково же  ваше мнение на  этот счет,  герцогиня?  Как  нам
поступить с этим человеком?
     Зловещее молчание воцарилось в  комнате.  Перро  затаил дыхание,  чтобы
лучше  расслышать ответ,  с  которым  так  медлила  герцогиня.  По-видимому,
госпожа  Диана  страшилась  самой  себя  и  тех  слов,   которые  собиралась
произнести.
     Но  нужно же  было в  конце концов заговорить,  и  она произнесла почти
твердым голосом:
     - Преступление господина Монтгомери называется оскорблением величества.
Господин  Монморанси,   какую  налагают  кару  на  виновных  в   оскорблении
величеств?
     - Смерть, - ответил коннетабль.
     - Так пусть этот человек умрет, - хладнокровно сказала Диана.
     Все  вздохнули.  В  комнате снова  стало  тихо,  и  лишь  после долгого
молчания раздался голос Монморанси:
     - Вы,  герцогиня, действительно не любите и никогда не любили господина
де Монтгомери.
     - А  я  теперь  еще  решительнее возражаю против  смерти Монтгомери,  -
заявил дофин.
     - Я тоже,  -  ответил Монморанси,  -  но по другим основаниям.  Мнение,
подсказанное вам великодушием,  монсеньер,  я поддерживаю из благоразумия. У
графа де  Монтгомери есть влиятельные друзья и  родственники во Франции и  в
Англии.  При  дворе,  кроме  того,  известно,  что  он  должен  был  с  нами
встретиться здесь этой ночью.  Если завтра у  нас  громогласно потребуют его
возвращения,  мы не можем предъявить им лишь его труп. Наша знать не желает,
чтоб с  ней обращались,  как с  чернью,  и  убивали ее без всяких церемоний.
Поэтому нам нужно ответить примерно так: "Господин де Монтгомери бежал" или:
"Господин де Монтгомери ранен и болен".  Ну, а если нас припрут к стене, что
ж  поделаешь!  На  худой конец мы  должны иметь возможность вытащить его  из
тюрьмы и  показать клеветникам.  Но  я  надеюсь,  что  эта  предосторожность
окажется излишней. Справляться о Монтгомери люди будут завтра и послезавтра.
Но через неделю разговоры о  нем утихнут,  а через месяц вообще прекратятся.
Нет людей забывчивее,  чем друзья.  Итак, я считаю, что преступник не должен
ни умереть, ни жить: он должен исчезнуть!
     - Да  будет  так!  -  сказал дофин.  -  Пусть он  уедет,  пусть покинет
Францию.  У  него есть поместья и родственники в Англии,  пусть ищет убежища
там.
     - Ну нет,  монсеньер,  - ответил Монморанси. - Смерть - слишком большая
кара для него, а изгнание - слишком большая роскошь. Не хотите же вы, - и он
понизил голос, - чтоб этот человек рассказывал в Англии о том, как поднял на
вас руку.
     - О, не напоминайте мне об этом! - вскричал дофин, заскрежетав зубами.
     - И  все  же  я  должен напомнить вам  об  этом,  дабы удержать вас  от
неразумного поступка. Надо, повторяю, устроить так, чтобы граф - будь он жив
или мертв - не мог ничего разгласить. Наши телохранители - люди надежные, и,
кроме того,  они не знают,  с кем имеют дело.  Комендант Шатле - мой друг, к
тому же он глух и нем, как его тюрьма. Пусть Монтгомери в эту ночь переведут
в Шатле.  Завтра станет известно,  что он исчез,  и мы распространим об этом
исчезновении самые разноречивые слухи. Если слухи эти не утихнут сами собой,
если друзья графа поднимут слишком сильный шум -  в чем я очень сомневаюсь -
и  доведут тщательное следствие до  конца,  то  нам  для  своего  оправдания
достаточно  будет  предъявить книгу  Шатле,  из  которой  люди  увидят,  что
господин Монтгомери,  обвиняемый в  оскорблении наследника престола,  ждет в
тюрьме  законного  судебного  приговора.  А  затем,  по  предъявлении такого
доказательства,  наша ли будет вина,  что в тюрьме, месте вообще нездоровом,
на  господина де  Монтгомери слишком  сильно  подействуют горе  и  угрызения
совести и он скончается прежде, чем сможет предстать перед судом?
     - Что вы говорите, Монморанси! - перебил его, содрогнувшись, дофин.
     - Будьте спокойны,  монсеньер,  -  продолжал советник принца, - к такой
крайней мере нам прибегнуть не придется. Шум, вызванный исчезновением графа,
затихнет сам  собою.  Друзья утешатся и  быстро забудут его,  и  господин де
Монтгомери, перестав жить в обществе, сможет сколько угодно жить в тюрьме.
     - Но ведь у него есть сын, - возразила госпожа Диана.
     - Да, малолетний, и ему скажут, что с отцом его неизвестно что сталось,
а когда он подрастет, если только ему суждено подрасти, то у него будут свои
интересы, свои страсти, и ему не захочется углубляться в историю пятнадцати-
или двадцатилетней давности.
     - Все это верно и хорошо придумано,  -  сказала госпожа де Пуатье. - Ну
что ж, склоняюсь, одобряю, восхищаюсь!
     - Вы действительно слишком добры,  сударыня, - поклонился ей польщенный
Монморанси,  -  и  я  счастлив заметить,  что  нам  назначено самой  судьбой
понимать друг друга.
     - Но я  не одобряю и не восхищаюсь!  -  воскликнул дофин.  -  Напротив,
порицаю и противлюсь...
     - Порицайте,  монсеньер, и вы будете правы, - перебил его Монморанси, -
порицайте,  но не противоречьте; осуждайте, но не препятствуйте. Все это вас
ничуть не  касается,  и  я  беру на  себя всю  ответственность перед богом и
людьми за этот шаг.
     - Но ведь это преступление свяжет нас!  - воскликнул дофин. - Вы отныне
будете мне не только друг, но и сообщник!
     - О,  монсеньер,  от  таких  мыслей я  далек,  -  заверил его  коварный
советник.  -  Но,  может,  нам  предоставить разрешение этого вопроса вашему
отцу, государю?
     - Нет, нет, пусть отец ничего не знает об этом! - живо отозвался дофин.
     - Однако мне пришлось бы доложить ему это дело, если бы вы упорствовали
в  своем ложном убеждении,  будто мы  все  еще  живем в  рыцарское время,  -
усмехнулся господин де Монморанси.  -  Но не будем торопиться, а предоставим