надеюсь,  что  нынче  вечером мы  сыграем какую-нибудь ловкую штуку с  этими
треклятыми испанцами.
     - Я рад,  что ты в таком расположении духа, Мартен. Так будь же здоров!
Желаю тебе удачи и, главное, нахальства.
     - И я вам желаю удачи, монсеньер, и осторожности.
     Так расстались рыцарь и оруженосец.  Поначалу у Мартена все шло гладко,
и  он,   скрываясь  в  густом  мраке,  ловко  избежал  нескольких  встреч  с
подозрительными личностями.  Но,  приближаясь к лагерю валлонов, Мартен-Герр
очутился вдруг между двумя отрядами,  пешим и  конным.  Грозный окрик:  "Кто
идет?" - не оставлял ни малейшего сомнения, что его заметили.
     "Ну,  -  подумал  он,  -  теперь  как  раз  пора  пустить  в  ход  свое
нахальство".
     И,  как бы осененный свыше необыкновенно удачной мыслью,  он затянул во
все горло чрезвычайно подходящую к этому случаю песню об осаде Меца:

     В пятницу, день всех святых,
     Не знали жители Меца,
     Куда от насевших на них
     Германских разбойников деться

     - Эй!  Кто идет?  -  снова рявкнули из темноты;  владелец этого грубого
голоса говорил на каком-то непостижимом наречии.
     - Крестьянин из Анжимона,  - ответил Мартен-Герр на столь же непонятном
языке и продолжал путь, с еще большим усердием распевая свою песенку.
     - Эй,  стой  на  месте  и  перестань  горланить  свою  проклятую песню!
Слышишь? - продолжал свирепый голос.
     Мартен-Герр мгновенно сообразил,  что один против сотни он не боец, что
от конных пешком не убежишь да и  бегство его произведет на них самое дурное
впечатление.  И он остановился.  В сущности, он был до известной степени рад
случаю блеснуть своей ловкостью и  хладнокровием.  Габриэль,  иной  раз  как
будто сомневавшийся в  нем,  не  имел бы впредь подобных оснований,  если бы
ему, Мартену, удалось выпутаться из такого трудного положения.
     Поэтому он постарался выглядеть как можно беспечнее.
     - Клянусь святым мучеником Кантеном! - ворчал он, приближаясь к отряду.
- Что за  бестолковщина задерживать бедного крестьянина,  когда он торопится
домой к ясене и детям в Анжимон! Ну, говорите, да живей, чего вам надобно от
меня?
     - Чего нам  надо?  -  спросил окликнувший его  человек.  -  Допросить и
обыскать тебя, ночной бродяга. Одежда-то на тебе крестьянская, а на деле ты,
может быть, шпион.
     - Хо-хо! Допрашивайте, обыскивайте, - громко и неестественно рассмеялся
Мартен-Герр.
     - Это мы сделаем в лагере.
     - В  лагере?  -  повторил Мартен.  -  Ладно!  Идем!  Я желаю говорить с
начальником.  Это что ж  такое?  Останавливать бедняка крестьянина,  который
относил провиант вашим товарищам под стены Сен-Кантена и  теперь идет домой?
Будь я проклят,  если еще раз туда пойду!  Это я-то шпион! Я буду жаловаться
начальнику, идем!
     - Ишь ты языкастый какой!  -  усмехнулся командир отряда. - Начальник -
это я,  приятель.  И ты будешь иметь дело только со мной.  Не думай,  что мы
разбудим генералов ради такого плута, как ты.
     - Нет,  вы меня к генералам ведите!  Я требую! - возразил скороговоркой
Мартен-Герр.  -  Я должен им сказать, что так не хватают ни с того ни с сего
кормильцев армии.  Я  ничего  не  сделал  плохого.  Я  честный крестьянин из
Анжимона. Я потребую возмещения, пускай-ка вас повесят.
     - Он, видно, уверен, что его зря обидели, - заметил один из всадников.
     - Ну конечно,  - согласился начальник, - и я бы его отпустил, да больно
уж знакомы и его голос и фигура... Марш вперед! В лагере все разъяснится.
     Мартен-Герр,  конвоируемый двумя всадниками,  не  переставал всю дорогу
сыпать проклятиями. Не умолк он и в ту минуту, когда его ввели в палатку.
     - Вот как вы себя ведете со своими союзниками!  Ну ладно же! Поищите вы
теперь овса для коней и муки для себя, я вам больше не поставщик!..
     В  этот  миг  начальник конного  отряда  поднес  факел  к  самому  лицу
Мартен-Герра и даже попятился от изумления.
     - Дьявол мне свидетель,  я не ошибся!  -  закричал он. - Это он и есть!
Разве вы не узнаете этого негодяя?
     - Он!  Он  самый!  -  гневно поддакивали остальные солдаты,  по очереди
подходившие взглянуть на пленника.
     - Ну вот! Узнали меня наконец? - заговорил несчастный, начинавший не на
шутку  тревожиться.  -  Сами  видите,  что  перед  вами  Мартен  Корнулье из
Анжимона... Теперь вы меня, слава богу, отпустите.
     - Отпустим тебя?  Вор,  свинья,  висельник!.. - сжимая кулаки, сверкнул
глазами начальник отряда.
     - Что такое?  Что с тобой,  приятель?  -  изумился Мартен-Герр. - Уж не
перестал ли я вдруг быть Мартеном Корнулье?
     - Ты  и  не  был никогда Мартеном Корнулье!  Мы все тебя знаем и  можем
запросто изобличить во лжи.  А ну-ка,  друзья,  скажите этому мошеннику, как
его зовут, сорвите с него личину.
     - Это Арно дю  Тиль!  Это же  мерзавец Арно дю Тиль!  -  повторил хором
десяток голосов.
     - Арно дю Тиль? Это кто же такой? - спросил, бледнея, Мартен.
     - Да,  отрекайся от самого себя,  подлец!  - воскликнул начальник. - Но
вот, по счастью, десять человек могут опровергнуть твои враки. Неужто у тебя
хватит наглости отрицать,  что в день святого Лаврентия я взял тебя в плен и
что ты состоял в свите коннетабля?
     - Да нет же,  нет,  я Мартен Корнулье!  -  бормотал Мартен,  совершенно
растерявшись.
     - Ты Мартен Корнулье?  -  переспросил начальник, презрительно смеясь. -
Так ты не хочешь быть тем негодяем Арно дю Тилем, который посулил мне выкуп,
снискал мое расположение,  а  прошлой ночью сбежал,  захватив с  собой и  те
небольшие деньги, что были при мне? Каналья!
     - Вы уверены,  что не ошибаетесь? - пролепетал подавленный Мартен. - Вы
могли бы все поклясться,  что мое имя...  Арно дю Тиль?  Что в  день святого
Лаврентия этот бравый молодец взял меня в плен?  Вы могли бы присягнуть, что
это так?
     - Могли бы, могли! - энергично воскликнули солдаты.
     - Ну,  так это меня не удивляет,  - понурился Мартен-Герр, который, как
мы  помним,  всегда  городил вздор,  когда  заходила речь  о  раздвоении его
личности. - Поистине это меня не удивляет. Я мог бы вам без конца повторять,
что меня зовут Мартеном Корнулье, но раз я знаком вам как Арно дю Тиль, то я
умолкаю,  я больше не спорю, я примиряюсь со своею участью. Раз дело обстоит