вопли и жалобные стоны звенели в воздухе.  Раненые молили,  звали хирургов и
их помощников, но те просто не успевали всем им помочь. Производились только
самые   срочные  ампутации,   самые  необходимые  перевязки;   остальным  же
мученикам, корчившимся от боли, приходилось ждать...
     Перед этой  горестной и  мрачной картиной даже  самые доблестные сердца
теряли мужество,  а самые жестокие -  безразличие к страданиям. Арно дю Тиль
невольно затрепетал,  а Габриэль побелел.  Но вдруг на его лице промелькнула
мягкая улыбка.  В этом аду,  похожем на Дантову преисподнюю,  предстала пред
ним  нежная  Беатриче  [В  "Божественной комедии" Данте  рассказывает,  как,
пройдя через ад и чистилище,  он встретил в раю свою возлюбленную Беатриче]:
среди  раненых медленно бродила задумчивая и  печальная Диана  или,  вернее,
сестра Бени.
     Никогда  еще  не  казалась  она  прекраснее зачарованному Габриэлю.  На
придворных празднествах золото,  алмазы и  бархат несомненно были ей менее к
лицу,  чем в этом мрачном лазарете -  грубошерстное платье, белый передник и
косынка монахини.  По изящному профилю,  по величавой поступи и благородному
взору  ее  можно  было  принять  за  воплощение  милосердия,  снизошедшего к
страдальцам.
     Габриэль  невольно  вспомнил  лживую,  бесчестную Диану  де  Пуатье  и,
пораженный странным контрастом между обеими Дианами, подумал, что, наверное,
бог одарил добродетелями дочь во искупление пороков матери.
     Уйдя в свои мысли, Габриэль даже и не замечал, как бежит время. А между
тем  час  был  уже  поздний,  хирурги кончили обход,  всякое движение и  шум
замирали.  Раненых  уговаривали соблюдать тишину,  отдыхать,  и  эти  советы
подкреплялись  снотворным.  Не  прошло  и  получаса,  как  все  успокоилось,
насколько может быть спокойным страдание.
     Диана в  последний раз обошла раненых,  призывая их к покою и терпению.
Потом,  проверив врачебные предписания,  она  глубоко вздохнула и  подошла к
наружной галерее,  чтобы подышать у двери свежим ночным воздухом и отдохнуть
от горестных земных страданий.
     Она оперлась на каменные перила,  подняла глаза к звездам и не заметила
Габриэля, словно застывшего в десяти шагах от нее.
     Влюбленного возвратило на землю резкое движение Мартен-Герра,  который,
по-видимому, вовсе не разделял восторга своего господина.
     - Мартен,   -   шепнул  Габриэль,   -   мне   представляется  редчайшая
возможность!  Я  должен воспользоваться ею и  поговорить с  госпожой Дианой,
быть может, в последний раз. А ты позаботься о том, чтоб нам не помешали, но
далеко от меня не отходи. Ну, иди, иди!
     - А вы не боитесь, монсеньер, что мать настоятельница...
     - Она, вероятно, в другой палате. И, кроме того, не приходится выбирать
перед лицом необходимости, которая может нас навеки разлучить.
     Мартену пришлось лишь смириться, и он ушел, бормоча про себя проклятия.
     А  Габриэль,  приблизившись к Диане и стараясь говорить как можно тише,
позвал вполголоса:
     - Диана, Диана!
     Она вздрогнула,  но,  не освоившись еще с темнотой, так и не разглядела
Габриэля.
     - Меня зовут? - спросила она. - И кто меня так зовет?
     - Я,  -  ответил Габриэль,  будто  достаточно было  одного этого слова,
чтобы она узнала его.
     И  в  самом деле,  он  не ошибся,  ибо Диана заговорила уже дрожащим от
волнения голосом:
     - Виконт д'Эксмес?  В самом деле? Что же вы от меня хотите в этом месте
и в этот час?  Если вы привезли поклон от моего отца,  как я слышала,  то вы
слишком медлили и  плохо выбрали время и место встречи.  А если не привезли,
то  я  не  желаю вас слушать...  Почему вы молчите,  виконт д'Эксмес?  Вы не
поняли меня? Что означает это молчание, Габриэль?
     - Габриэль?  Ну,  в добрый час! - воскликнул он. - Я не отвечал, Диана,
потому что  заледенел от  ваших слов  и  не  нашел в  себе  сил  назвать вас
герцогиней,  как вы меня называли виконтом.  Достаточно уж и того,  что мы с
вами на "вы".
     - Не называйте меня больше ни герцогиней,  ни Дианой. Госпожи де Кастро
здесь больше нет.  Перед вами сестра Бени.  Называйте меня сестрой, а я буду
называть вас братом.
     - Как?..  Что вы хотите сказать?  - в ужасе отпрянул от нее Габриэль. -
Мне называть вас сестрой?  О  боже,  отчего вы  хотите,  чтоб я  вас называл
сестрой?
     - Но теперь все меня так зовут. Разве это страшное имя?
     - Ах  да,  да...  Конечно...  Или,  вернее,  нет...  Простите  меня,  я
безумец... Я к нему привыкну, Диана, привыкну... сестра моя.
     - Вот видите,  -  грустно улыбнулась Диана.  - И хотя я еще не принесла
обета,  я  ношу  это  истинно христианское имя  потому,  что  сердцем я  уже
монахиня,  а  вскоре стану ею  и  в  самом деле,  лишь только получу на  это
разрешение от короля. Не привезли ли вы такого разрешения, брат мой?
     - О! - с болью в сердце воскликнул Габриэль.
     - Боже мой,  в моих словах,  уверяю вас,  нет никакой горечи. Последнее
время я так страдала среди людей, что, естественно, ищу прибежища.
     В ее тоне действительно слышались только страдание и печаль.  Но к этой
печали уже примешивалась невольная радость,  которую она не  смогла подавить
при виде Габриэля. Ведь не так давно она считала, что потеряла его, а теперь
он  стоит перед нею  бодрый,  сильный и,  быть может,  любящий.  Поэтому она
бессознательно  спустилась  по  ступеням  крыльца  и,  словно  притягиваемая
магнитом, оказалась рядом с Габриэлем.
     - Слушайте,  -  сказал он,  -  пусть  будет  наконец устранено жестокое
недоразумение,  от  которого разрываются наши  сердца.  Для  меня нестерпима
мысль, что вы меня не понимаете, считаете равнодушным к вам или - как знать?
- даже  своим  врагом.  Эта  страшная  мысль  смущает  меня  при  исполнении
священной,  трудной задачи,  лежащей на мне. Но отойдем немного в сторону...
сестра  моя,   ведь  вы  еще  немного  доверяете  мне,  верно  же?  Отойдем,
пожалуйста, от этого здания, пусть никто не увидит и не услышит нас...
     Диана уже не  колебалась.  Она только взбежала на крыльцо,  заглянула в
палату,  убедилась,  что  там  все  спокойно,  и,  тотчас  же  спустившись к
Габриэлю, доверчиво оперлась на честную руку своего "рыцаря".
     - Спасибо,  - сказал Габриэль, - нам дорога каждая минута. Знаете, чего
я  боюсь?  -  Чтобы настоятельница не  помешала нам объясниться.  Ей  теперь
известно, что я вас люблю.
     - Так вот почему,  -  протянула Диана,  - добрая мать Моника сперва мне
сообщила,  что  вы  прибыли и  желаете говорить со  мной,  а  потом,  узнав,
очевидно,  от  кого-то  о  нашей любви,  не  позволила мне последние три дня
выходить из  обители и  даже  сегодня вечером хотела удержать меня дома.  Но
пришла  моя  очередь дежурить ночью  в  лазарете,  и  я  пожелала непременно