противоречивыми.  Но  кто  поверит этим  грабителям,  которым выгодно скрыть
истину?  Итак,  монсеньер, - весело и решительно продолжал наглец, - учтите,
что я принял все меры предосторожности и что с таким бывалым человеком,  как
я,  ваша светлость никогда не попадет впросак.  Я повторяю: в этой бумаге вы
подтвердите сущую истину!  Я вам и в самом деле служил немалый срок,  многие
ваши люди могут это засвидетельствовать...  и вы мне пожаловали десять тысяч
экю... - так закончил Арно свою великолепную речь. - Угодно ли вам взять эту
бумагу?
     Коннетабль не удержался от улыбки.
     - Ладно, плут, но в конце... Арно дю Тиль его перебил:
     - Монсеньер,  вас удерживает только формальность,  но разве для высоких
умов формальность что-нибудь значит?  Подписывайте без  церемонии!  -  И  он
положил  на  стол  перед  Монморанси бумагу,  на  которой не  хватало только
подписи и печати.
     - Но все-таки,  как же имя того,  кто держит Диану де Кастро в плену? В
каком же городе?
     - Имя  за  имя,  монсеньер.  Поставьте свою подпись внизу -  и  узнаете
остальное.
     - Идет,  -  согласился Монморанси и  изобразил  на  бумаге  размашистую
каракулю, которая заменяла ему подпись.
     - А печать, монсеньер?
     - Вот она. Теперь доволен?
     - Как если бы получил от вас десять тысяч экю.
     - Ладно. Где же Диана?
     - Она в Кале, во власти лорда Уэнтуорса, - сказал Арно, протягивая руку
за пергаментом.
     - Погоди, - сказал Монморанси, - а где виконт д'Эксмес?
     - В Кале, во власти лорда Уэнтуорса.
     - Значит, они встречаются?
     - Ничуть,  ваша светлость.  Он живет у городского оружейника, а она - в
губернаторском особняке.  Виконт д'Эксмес не  имеет  ни  малейшего понятия -
могу в том поклясться, - что его любезная так близко от него!
     - Я спешу в Лувр, - сказал коннетабль, вручая ему документ.
     - А я -  в Артиг,  -  ликующе вскричал Арно. - Желаю успеха, монсеньер,
постарайтесь быть коннетаблем уже не на шутку.
     - И тебе успеха, плут! Постарайся, чтоб тебя не повесили всерьез!
     И они разошлись, каждый в свою сторону.


IV. РУЖЬЯ ПЬЕРА ПЕКУА, ВЕРЕВКИ ЖАНА ПЕКУА И СЛЕЗЫ БАБЕТТЫ ПЕКУА

     Прошел уже месяц,  а в Кале ничего не переменилось.  Пьер Пекуа все так
же  изготовлял ружья;  Жан  Пекуа вернулся к  ткацкому ремеслу и  от  нечего
делать  плел  веревки какой-то  невероятной длины;  Бабетта Пекуа  проливала
слезы.  Что же  касается Габриэля,  то  он  переживал как раз те  стадии,  о
которых  говорил  Арно  дю  Тиль  коннетаблю.   Первые  пятнадцать  дней  он
действительно ждал терпеливо,  но потом начал терять терпение.  Его визиты к
лорду  Уэнтуорсу стали редки и  крайне коротки.  Некогда дружеские отношения
резко  охладились с  того  дня,  когда  Габриэль  невзначай  вторгся  в  так
называемые личные дела губернатора. Между тем сам губернатор становился день
ото дня все угрюмее. И беспокоило его вовсе не то, что после отъезда Арно дю
Тиля к  нему приезжали один за  другим целых три посланца от короля Франции.
Все трое (первый - учтиво, второй - с колкими намеками, третий - с угрозами)
требовали  одного  и  того  же:  освобождения герцогини де  Кастро,  заранее
соглашаясь на тот выкуп,  который назначит губернатор Кале.  И всем троим он
давал один и  тот же  ответ:  он  намерен держать герцогиню как заложницу на
случай какого-нибудь особо важного обмена;  если же будет установлен мир, он
вернет ее королю без всякого выкупа. Он твердо придерживался своих прав и за
крепкими стенами Кале  пренебрегал гневом  Генриха II.  И  все-таки  не  эта
забота  тяготила  его.   Нет,   больше  всего   удручало  его   возраставшее
оскорбительное  безразличие  прекрасной  пленницы.  Ни  его  покорность,  ни
предупредительность не могли смягчить ее презрения и высокомерия.  А если он
осмеливался заикнуться о  своей любви,  то  в  ответ встречал лишь скорбный,
презрительный взгляд,  который уязвлял его в  самое сердце.  Он  не  дерзнул
сказать ей ни о  том письме,  с которым она обратилась к Габриэлю,  ни о тех
попытках,  которые  предпринимал король  для  ее  освобождения.  Не  дерзнул
потому,  что  слишком боялся  услышать горький упрек  из  этих  прекрасных и
жестоких уст.
     Но  Диана,  не  встречая больше своей камеристки,  которой она доверила
письмо,  поняла наконец, что и эта отчаянная возможность ускользнула от нее.
Однако она не теряла мужества:  она ждала и молилась. Она надеялась на бога,
и в крайнем случае - на смерть..
     В последний день октября - крайний срок, который Габриэль назначил себе
самому, - он решил обратиться к лорду Уэнтуорсу с просьбой отправить в Париж
другого посланца.
     Около двух часов он вышел из дома Пекуа и  направился прямо к  особняку
губернатора.
     Лорд Уэнтуорс был как раз в это время занят и попросил Габриэля немного
подождать.  Зал,  в котором находился Габриэль,  выходил во внутренний двор.
Габриэль подошел к  окну,  взглянул во  двор и  машинально провел пальцем по
оконному стеклу.  И  вдруг его палец наткнулся на  какие-то шероховатости на
стекле".  Видимо,  кто-то  нацарапал бриллиантом из  кольца  несколько букв.
Габриэль  внимательно пригляделся к  ним  и  явственно  разобрал  написанные
слова: Диана де Кастро.
     Вот она, подпись, которой не хватало на том таинственном письме, что он
получил в прошлом месяце!..  Будто облако затянуло глаза Габриэлю.  Чтобы не
упасть, он прислонился к стене. Значит, тайное предчувствие не обмануло его.
Диана,   его  невеста  или  его  сестра,  находится  во  власти  бесчестного
Уэнтуорса!  Значит,  именно этому  чистому и  нежному созданию он  твердит о
своей страсти!
     В этот момент вошел лорд Уэнтуорс.
     Как и  в  тот раз,  Габриэль,  не говоря ни слова,  подвел его к окну и
указал на уличающую подпись.
     Губернатор сперва побледнел,  но  мгновенно овладел собой и  спросил со
всем присущим ему самообладанием:
     - И что же?
     - Не  это ли  имя вашей безумной родственницы,  той самой,  которую вам
приходится здесь охранять? - задал вопрос Габриэль.
     - Вполне возможно. А что дальше? - спросил высокомерно лорд Уэнтуорс.
     - Если это так,  милорд, то эта ваша дальняя родственница мне несколько
знакома.  Я  неоднократно встречал ее  в  Лувре.  Я  предан ей,  как  всякий