вместо того  чтоб  меня  обелить с  первого слова,  обвиняете меня,  будто я
присвоил эти десять тысяч экю! Может, вы еще скажете, что сами мне приказали
получить их и привезти к вам?..
     - Несомненно так, - сказал с недоумением Габриэль.
     - Значит,  вы считаете, что я, Мартен-Герр, способен прикарманить чужие
деньги, предназначенные для выкупа моего господина из неволи?
     - Нет,  Мартен,  нет,  - живо ответил Габриэль, тронутый скорбным тоном
верного слуги,  - я никогда не сомневался в твоей честности. Но у тебя могли
украсть эти деньги, ты мог их потерять в дороге, когда ехал ко мне.
     - Когда ехал к вам? - повторил Мартен. - Но куда, ваша светлость? После
того как мы  вышли из Сен-Кантена,  разрази меня бог,  если я  знаю,  где вы
были! Куда же я мог ехать?
     - В Кале,  Мартен!  Как ни пуста, как ни легка твоя голова, но про Кале
ты ведь позабыть не мог!
     - Как же мне позабыть то,  чего я никогда не знал,  - спокойно возразил
Мартен.
     - Несчастный, неужели ты и в этом запираешься? - вскричал Габриэль.
     - Посудите,  монсеньер,  тут все твердят,  будто я  помешался,  и раз я
вынужден все выслушивать,  то и в самом деле скоро свихнусь,  клянусь святым
Мартеном!
     Однако и рассудок,  и память пока еще при мне, черт подери!.. И если уж
так нужно,  берусь рассказать вам досконально все,  что со мной случилось за
эти три месяца...  Так вот,  ваша светлость, когда мы выехали из Сен-Кантена
за подмогой к барону Вольпергу, то мы отправились, если вы изволите помнить,
разными дорогами,  и  тут я  попал в руки противника.  Я пытался,  по вашему
совету, проявить изворотливость, но странное дело, меня сразу опознали...
     - Ну вот, - прервал его Габриэль, - вот ты и путаешь.
     - О,  ваша  светлость,  -  отвечал Мартен,  -  заклинаю вас,  дайте мне
досказать все,  что знаю!  Я и сам в самом себе с трудом разбираюсь... В тот
самый момент,  как меня опознали,  я  тут же и примирился.  Я знаю сам,  что
иногда  я  раздваиваюсь и  что  тот,  другой Мартен,  не  предупреждая меня,
обделывает в моем лице свои темные делишки... Ну ладно, я ускользнул от них,
но по глупости попался.  Пустяки!  Я  и  еще раз улизнул и опять попался.  А
попавшись, я с отчаяния стал от них отбиваться, да что толку-то?.. Все равно
они  схватили меня  и  всю  ночь колотили и  варварски мучили,  а  под  утро
повесили.
     - Повесили? - вскричал Габриэль, окончательно удостоверившись в безумии
оруженосца. - Они тебя повесили, Мартен? Что ты под этим подразумеваешь?
     - Я подразумеваю,  сударь,  то,  что меня оставили висеть между небом и
землей,  привязав за горло пеньковой веревкой к  перекладине,  которая иначе
именуется виселицей. Ясно?
     - Не совсем, Мартен. Как-никак для повешенного...
     - Для повешенного я неплохо выгляжу?  Совершенно верно!  Но послушайте,
чем  кончилось дело.  Когда  меня  повесили,  от  горя  и  досады я  потерял
сознание.  А  когда пришел в  себя,  вижу -  лежу я  на траве с перерезанной
веревкой на шее.  Может,  какой-нибудь путник пожалел меня, беднягу, и решил
освободить это дерево от человеческого плода?  Но нет, я слишком знаю людей,
чтобы в это поверить. Я скорее допускаю, что какой-нибудь жулик задумал меня
ограбить и  обрубил веревку,  а потом порылся в моих карманах.  Вот в этом я
уверен,  ибо у  меня действительно исчезли и  обручальное кольцо,  и все мои
документы.  Однако все  это  неважно...  Главное -  что  я  сумел  убежать в
четвертый  раз  и,  то  и  дело  меняя  направление,  через  пятнадцать дней
приплелся в  Париж,  в этот дом,  где меня встретили не ахти как приветливо.
Вот и вся моя история, ваша светлость.
     - Ладно,  -  сказал Габриэль,  -  но  в  ответ на эту историю я  мог бы
рассказать другую, ничем не похожую на твою.
     - Историю моего второго "я"?  -  спокойно спросил Мартен.  - Если в ней
нет ничего непристойного и  у вас,  ваша светлость,  есть желание коротенько
мне пересказать ее, я бы с интересом послушал.
     - Ты смеешься, негодяй? - возмутился Габриэль.
     - О,  ваша светлость, я ли вас не уважаю! Но странное дело, этот другой
"я"  причинил мне  столько неприятностей,  вверг  меня  в  такие страшнейшие
переделки,  что теперь я невольно интересуюсь им!  Иногда мне кажется, что я
даже люблю этого мошенника!
     - Он и впрямь мошенник, - сказал Габриэль.
     Он уже был готов поверить рассказу Мартен-Герра,  когда в комнату вошла
кормилица, а за ней какой-то крестьянин.
     - Что же это,  в конце концов,  означает? - спросила Алоиза. - Вот этот
человек приехал к нам с известием, что ты, Мартен-Герр, умер!


VI. ДОБРОЕ ИМЯ МАРТЕН-ГЕРРА ПОНЕМНОГУ ВОССТАНАВЛИВАЕТСЯ

     - Что я умер? - ужаснулся Мартен-Герр, услыхав слова Алоизы.
     - Господи Иисусе!  -  завопил,  в свою очередь, крестьянин, взглянув на
лицо оруженосца.
     - Значит,  "я",  который не  "я",  помер!  Силы небесные!  -  продолжал
Мартен.  -  Значит,  хватит с  меня двойной жизни!  Это не  так уж плохо,  я
доволен.  Говори же, дружище, говори, - прибавил он, обращаясь к пораженному
крестьянину.
     - Ах,  сударь,  -  едва выговорил посланец, оглядев и ощупав Мартена, -
как это вас угораздило приехать раньше меня?  Я ведь торопился изо всех сил,
чтобы выполнить ваше поручение и заполучить от вас десять экю!
     - Вот оно что!  Но,  голубчик ты мой, я тебя никогда не видел, - сказал
Мартен-Герр, - а ты со мной говоришь, будто век меня знаешь...
     - Мне ли вас не знать?  -  изумился крестьянин.  - Разве не вы поручили
мне прийти сюда и объявить, что Мартен-Герра повесили?
     - Как-как? Да ведь Мартен-Герр - это я!
     - Вы?  Не может быть! Значит, вы сами объявили о том, что вас повесили?
- спросил крестьянин.
     - Да где же и когда я говорил про такое зверство? - допытывался Мартен.
     - Значит, все вам сейчас и выложить?
     - Да, все!
     - Несмотря на то, что вы же предупредили - "молчок"?
     - Несмотря на "молчок".
     - Ну,  ежели у вас такая плохая память,  так и быть, расскажу. Тем хуже
для вас,  если сами велите! Шесть дней назад поутру я полол сорняки на своем
поле...
     - А где оно, твое поле? - перебил Мартен.
     - И мне в самом деле нужно вам отвечать? - спросил крестьянин.
     - Конечно, дубина!