Задохнувшись,  он  остановился.  Король,  казалось,  застыл  в  угрюмом
молчании. Габриэль продолжал:
     - Итак,  государь,  граф де Монтгомери жив,  а оборона Сен-Кантена,  по
свидетельству  адмирала,   была   продлена  моими   усилиями  до   последней
возможности.  Свое слово я сдержал,  государь,  -  сдержите ваше.  Государь,
верните мне моего отца!
     - Однако... - заколебался Генрих II.
     Он  взглянул на  Диану де  Пуатье,  но та была невозмутима и  предельно
спокойна.
     Положение было трудное.  Генрих свыкся с  мыслью,  что  Габриэль либо в
могиле,  либо в плену,  и уж никак не предвидел,  что придется дать ответ на
его грозное требование.
     Видя,  что  король колеблется,  Габриэль почувствовал,  как невыносимая
тоска сжимает его сердце.
     - Государь,  -  выкрикнул он в порыве отчаяния,  - не могли же вы, ваше
величество,  забыть!..  Вспомните,  ваше величество, нашу беседу! Вспомните,
какое обязательство я взял на себя и какое вы дали мне!
     Король против своей  воли  сочувствовал горечи и  отчаянию благородного
юноши, в нем проснулись добрые побуждения.
     - Я помню все, - сказал он Габриэлю.
     - О,  благодарю вас,  государь!  - воскликнул Габриэль, и в его взгляде
сверкнула радость.
     Но тут раздался бесстрастный голос госпожи де Пуатье.
     - Король,   разумеется,   помнит  все,  господин  д'Эксмес,  но  вы-то,
по-моему, кое-что позабыли.
     Молния,  внезапно упавшая к его ногам, не поразила бы так Габриэля, как
поразили его эти слова.
     - Что такое?.. - растерянно прошептал он. - Что же я позабыл?..
     - Добрую половину своего обета,  -  отвечала Диана.  -  Вы  сказали его
величеству примерно так: "Государь, чтобы освободить моего отца, я остановлю
неприятеля в его победном шествии к сердцу Франции".
     - И разве я этого не сделал? - спросил Габриэль.
     - Верно,  -  ответила Диана,  -  но вы при этом добавили: "И если этого
будет мало,  я  возмещу потерю Сен-Кантена взятием другого города у испанцев
или у  англичан".  Вот что вы говорили сударь.  Поэтому,  на мой взгляд,  вы
сдержали свою клятву только наполовину. Что вы можете возразить? Вы продлили
оборону Сен-Кантена на  несколько дней,  не  спорю.  Этот город вы защитили,
пусть так, но я не вижу взятого города. Где он?
     - О господи, господи! - только и мог проговорить ошеломленный Габриэль.
     - Теперь вы видите, - продолжала Диана с тем же спокойствием, - что моя
память точнее, чем ваша. Теперь, надеюсь, вы тоже вспомнили?
     - О да,  верно,  теперь я вспоминаю! - усмехнулся Габриэль. - Но говоря
так,  я  хотел  сказать,  что  для  Сен-Кантена  я  сделаю  все  возможное и
невозможное,  только и  всего...  А  отвоевать сейчас город  у  испанцев или
англичан...  Да  разве это  возможно?  Скажите,  государь!  Ваше величество,
отпуская меня в  путь,  вы молчаливо согласились на первую мою жертву и даже
не намекнули на то,  что мне придется пойти и на вторую.  Государь, к вам, к
вам я обращаюсь:  целый город -  за жизнь одного человека, разве этого мало?
Можно ли из-за слова,  вырвавшегося в минуту возбуждения,  возлагать на меня
новую задачу, во сто крат тяжелее прежней, и... притом, как нетрудно понять,
совершенно невыполнимую!
     Король собирался было заговорить, но Диана поспешила предупредить его.
     - Что может быть легким и выполнимым, - сказала она, - если речь идет о
страшном  преступнике,  заточенном  за  оскорбление  его  величества?  Чтобы
добиться недостижимой цели, вы избрали недостижимые пути, господин д'Эксмес!
Но  с  вашей  стороны несправедливо требовать выполнения королевского слова,
когда вы  сами не  сдержали до конца свое!  Долг короля так же суров,  как и
долг сына.  Вы хотите спасти своего отца - пусть так, но ведь король печется
обо всей Франции!
     Диана, бросив на короля многозначительный взгляд, как бы напомнила ему,
насколько опасно выпустить из  могилы старого графа Монтгомери вместе с  его
тайной.
     Тогда  Габриэль  решился  на  последнюю попытку  и,  протягивая руки  к
королю, выкрикнул:
     - Государь,  к  вам,  к  вашей  справедливости,  к  вашему милосердию я
взываю!  Государь,  дайте срок, придет время, будет возможность, я обещаю: я
верну родине этот город или умру в бою!  Но пока...  пока... государь, дайте
мне возможность повидать своего отца!
     Твердый, презрительный взгляд Дианы подсказал Генриху ответ, и, повысив
голос, он холодно изрек:
     - Сдержите ваше обещание до конца,  и  тогда,  клянусь богом,  я сдержу
свое.
     - Это ваше последнее слово, государь?
     - Да, последнее!
     Подавленный,  ошеломленный,  побежденный в  этой  несправедливой битве,
Габриэль невольно понурился. И в тот же миг целый вихрь стремительных мыслей
зароился в его голове.
     Он  отомстит  этому  бесчестному королю  и  этой  коварной женщине.  Он
ринется в  ряды  протестантов!  Он  завершит назначение рода Монтгомери!  Он
насмерть поразит  Генриха  так  же,  как  Генрих  поразил старого графа!  Он
изгонит Диану де Пуатье,  бесстыдную и  бесчестную!  Такова будет отныне его
единственная цель, и он во что бы то ни стало достигнет ее!.. Но нет! За это
время отец его успеет двадцать раз умереть!  Отомстить за него -  хорошо, но
спасти -  еще  лучше!  Взять штурмом город,  пожалуй,  легче,  чем  покарать
короля!
     Все последние месяцы его жизни мгновенно пронеслись перед его мысленным
взором, и он, только что растерянный, отчаявшийся, вновь вскинул голову - он
решился!..
     Король  и  Диана  с  удивлением,  доходившим  до  страха,  видели,  как
разглаживается его побледневшее чело.
     - Пусть будет так! - вот все, что он сказал.
     - Вы надумали? - спросил король.
     - Я решился, - отвечал Габриэль.
     - Но как? Объясните!
     - Выслушайте меня,  государь.  Я  хочу вам  вернуть другой город взамен
того,  что  отняли  у  вас  испанцы.  Этот  шаг  вам  кажется,  должно быть,
отчаянным,  невозможным,  безумным...  Скажите откровенно, государь, вы ведь
думаете именно так?
     - Верно, - согласился Генрих.
     - Скорее всего,  -  задумчиво произнес Габриэль,  -  эта  попытка будет
стоить мне жизни,  а  единственным следствием ее  будет то,  что я  прослыву