- Все,  что я имею,  и все,  что умею,  -  заявил Габриэль, - посвящено
благу отечества. Я жду только вашего повеления, монсеньер.
     - Спасибо,  друг мой,  -  ответил герцог. - Поверьте мне, повеления вам
долго  ждать  не  придется.  Но,  по  правде говоря,  чем  больше я  пытаюсь
разобраться в  обстановке,  тем  тяжелее и  запутанней она мне кажется.  Мне
нужно   немедленно  укрепить  оборону   Парижа,   создать  гигантскую  линию
сопротивления врагу,  остановить наконец его наступление. И, однако, все это
не стоит и ломаного гроша, если я не перейду в наступление. Я должен, я хочу
действовать, но как?..
     И  он  замолчал,   как  бы  испрашивая  совета  у  Габриэля.   Он  знал
удивительную находчивость молодого человека и смутно надеялся,  что и теперь
он  чем-то  ему  поможет.  Но  на  этот раз виконт д'Эксмес молчал и  только
вопрошающе смотрел на герцога.
     Франциск Лотарингский продолжал:
     - Не корите меня за медлительность,  друг мой.  Вы же знаете:  я  не из
тех,  кто колеблется,  но я  из тех,  кто размышляет.  Так что не слишком-то
порицайте меня,  ибо я  совмещаю решимость и рассудительность...  Однако,  -
добавил герцог, - вы, кажется, озабочены сейчас еще сильнее, чем прежде...
     - Не  будем  говорить обо  мне,  монсеньер,  прошу вас,  -  перебил его
Габриэль. - Поговорим сначала о Франции.
     - Пусть так,  -  согласился герцог. - Тогда я вам откровенно скажу, что
меня  заботит.   Мне  думается,   что  самое  главное  сейчас  -   совершить
какой-нибудь великий подвиг и  тем самым поднять дух наших людей,  возродить
нашу  древнюю боевую славу.  Нужно  не  ограничиваться восстановлением наших
разрушенных укреплений, а возместить их хотя бы одной убедительной победой.
     - И я того же мнения,  монсеньер!  -  воскликнул Габриэль, удивленный и
обрадованный подобным тождеством их взглядов.
     - И вы тоже?  - переспросил герцог де Гиз. - И вы тоже, должно быть, не
однажды задумывались над бедами нашей Франции и о ее спасении?
     - Я часто думал об этом, - признался Габриэль.
     - Но  представляете ли вы себе всю трудность этого будущего подвига?  -
спросил Франциск Лотарингский. - Да и кто и когда на него решится?
     - Ваша светлость, мне кажется, что я это знаю.
     - Знаете? - воскликнул герцог. - Так скажите, скажите, Габриэль.
     - Мой замысел,  монсеньер,  не из таких,  о  котором можно рассказать в
двух словах.  Вы,  ваша светлость,  великий человек,  но и вам, вероятно, он
покажется фантастичным.
     - О, я не подвержен головокружениям, - сказал с улыбкой герцог де Гиз.
     - Все равно,  монсеньер, - проговорил Габриэль, - я боюсь и заранее вам
говорю,  что на первый взгляд моя затея может показаться странной, бредовой,
совершенно невыполнимой! Но, по сути, она только трудна и опасна.
     - Что ж, тем она увлекательней! - воскликнул Франциск Лотарингский.
     - Тогда условимся, ваша светлость: вы не изумляйтесь. Повторяю, однако:
на пути немало опасностей. Но я знаю, как их избежать.
     - Если так,  говорите,  Габриэль, - сказал герцог. - Да кто там стучит,
черт возьми! - прибавил он с досадой. - Это вы, Тибо?
     - Да, ваша светлость, - сказал вошедший слуга. - Вы приказали доложить,
когда соберется совет. Уже два часа, и господин де Сен-Ренэ должен прийти за
вами с минуты на минуту.
     - Ах,  а  ведь и  верно!  -  заметил герцог де  Гиз.  -  Мне необходимо
присутствовать на этом совете.  Ладно, Тибо, оставьте нас... Вы сами видите,
Габриэль: я должен идти к королю. Вечером вы откроете мне ваш замысел, но до
того скажите хоть в двух словах, что вы задумали?
     - В  двух  словах,  ваша  светлость:  взять Кале,  -  спокойно произнес
Габриэль.
     - Взять Кале? - вскричал герцог де Гиз, отступив в изумлении.
     - Вы позабыли,  ваша светлость, - так же невозмутимо вымолвил Габриэль,
- что обещали не изумляться.
     - Так  вот  что  вы  замыслили!  -  проговорил герцог.  -  Взять  Кале,
защищенный армией,  неприступными стенами,  морем,  наконец!  Кале,  которым
англичане владеют больше двухсот лет!  Кале -  ключ от Франции.  Я сам люблю
смелость, но тут налицо уже не смелость, а дерзость!
     - Вы правы,  монсеньер,  - ответил Габриэль. - Но именно такая дерзость
может увенчаться успехом.  Ведь никому и  в  голову не придет,  что подобный
замысел вполне осуществим.
     - А может быть, и так, - задумчиво протянул герцог.
     - Когда  я  вам  все  расскажу,  монсеньер,  вы  согласитесь  со  мной.
Единственное,  что нужно: хранить полную тайну, навести неприятеля на ложный
след и появиться у стен города внезапно. Через две недели Кале будет наш!
     - Однако все это только общие слова,  -  сказал герцог де Гиз,  - у вас
есть план, Габриэль?
     - Есть,  монсеньер,  и  он  крайне прост и  ясен...  Не  успел Габриэль
закончить фразу, как дверь открылась, и в комнату вошел граф де Сен-Ренэ.
     - Его величество ждет вас, монсеньер, - поклонился Сен-Ренэ.
     - Иду,  граф,  иду,  -  отозвался герцог де Гиз.  Потом,  обернувшись к
Габриэлю, вполголоса сказал:
     - Как  видите,  я  должен с  вами  расстаться.  Но  ваша  неожиданная и
великолепная мысль  не  дает  мне  покоя...  Если  вы  считаете  такое  чудо
осуществимым,  так неужели я вас не пойму? Можете ли вы быть у меня к восьми
часам?
     - Ровно в восемь я буду у вас.
     - Позволю себе заметить вашей светлости,  -  сказал граф де Сен-Ренэ, -
что уже третий час.
     - Я готов, граф.
     Герцог  направился было  к  выходу,  но,  взглянув на  Габриэля,  снова
подошел к нему и тихо спросил, как бы проверяя, не ослышался ли он:
     - Взять Кале?
     Габриэль утвердительно кивнул и, улыбнувшись, спокойно ответил:
     - Да, взять Кале!
     Герцог де Гиз поспешил к королю, и виконт д'Эксмес покинул Лувр.


XI. РАЗНЫЕ БЫВАЮТ ХРАБРЕЦЫ

     Алоиза сидела у  окна,  с  беспокойством поджидая возвращения Габриэля.
Наконец, увидев его, она возвела к небу заплаканные глаза. Но на сей раз это
были слезы радости.
     - Слава богу!  - воскликнула она, бросаясь к двери. - Вот и вы!.. Вы из
Лувра?
     Видели короля?
     - Видел, - сказал Габриэль.